![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Продолжая начатую тему, подумалось мне вот что.
Возьмём, скажем, моего любимого капитана Слокума. Он построил свою лодку, начав с полусгнившего рыбацкого баркаса, в котором постепенно заменил каждую доску, каждую деталь. От исходной лодки остались только общие контуры, смутная и нематериальная идея преемственности. Тем не менее, в каждый конкретный момент времени лодка изменялась постепенно — и, по морским законам того времени, так и осталась той самой лодкой. И имя осталось тоже.
Или вот велосипед, на которым я много лет ездил на работу. За эти годы на нём были заменены практически все детали — сначала тривиальные, типа цепи и тормозов, потом, постепенно, более серьёзные — педали, руль — и наконец в один прекрасный день треснула рама, и поменяли и её. Причем на другую, похожую на предыдущую, но не идентичную. И цвета другого.
Получился велосипед, не имеющий ни одной общей детали с исходным. Но, опять-таки, менялся постепенно, незаметно, и я как начал ездить на своём велосипеде, так и продолжал.
Так тот же велосипед или уже другой?
Переходя теперь к медитации над моими стихами, написанными в шестнадцать-восемнадцать лет — написанными кем? Тот человек, живший тогда в моём теле, менялся незаметно, годами и десятилетиями, каждое утро просыпался без малейших сомнений, что он тот же, что лёг спать вчера, но вот я смотрю в зеркальное стекло, и вижу совсем другого человека, который живёт в другом доме, другой стране, говорит на другом языке, в другой семье и с другими друзьями, с другими мыслями и другими мечтами, а тут ещё эта проклятая память, ведь ничего же не помню, что было раньше, вся молодость как в густом тумане, потому собственно и пишу сюда, чтобы не забыть, вот и про плохую память надо непременно записать, а то забуду даже и про это, и знаки! проклятые знаки препинания, — толпятся, — наезжают друг на друга, — мешают сосредоточится, — так кто же он всё-таки был, этот молодой человек в моём бывшем теле, что вприпрыжку шёл по Переяславской улице, когда вокруг была весна, и вовсю цвели липы, наполняя воздух своим густым запахом, и казалось, что жизнь прекрасна, и безбрежна: — что же было у него тогда в голове? — безбрежна и никогда не кончится, всегда будет так же податлива: — и опять привычный туман памяти застилает эту картину, вопрос остаётся не то что без ответа, без надежды на ответ, — и знаки, снова знаки —.
Тут самоё время переходить к красному вину, а пожалуй уже и к рому, на улице холодно как в могиле, карибский ром обладает всё-таки мощным согревающим воздействием, чтобы не сказать терапевтическим, Коби посоветовал мне прекрасный ром под названием «Пират», только его теперь и пью.
Тот, восемнадцатилетний, человек пить не любил, а рома и в глаза не видел. Нет, всё-таки, однозначно другой человек, не я.
***
Раз вы так благосклонно отнеслись к моему юношескому стихотворению — и правильно поняли, что оно было задумано как текст песни, — позволю себе привести ещё одно. Теперь уже очевидно, что текст песни. Тоже написано в восемнадцать лет, и тоже меняю ни единой буквы.
Update. Оказывается, это песня была-таки в те стародавние времена сделана песней! В архивах нашлась музыка к ней, написанная моим лучшим школьным другом Шуриком. Музыкальный файл, судя по всему, сохранился ровно в том виде, в каком был тогда произведён, с названием большими буквами: TOCKA.MID. Жаль, что никто её толком не исполнил... как и всех остальных её сестёр.
Возьмём, скажем, моего любимого капитана Слокума. Он построил свою лодку, начав с полусгнившего рыбацкого баркаса, в котором постепенно заменил каждую доску, каждую деталь. От исходной лодки остались только общие контуры, смутная и нематериальная идея преемственности. Тем не менее, в каждый конкретный момент времени лодка изменялась постепенно — и, по морским законам того времени, так и осталась той самой лодкой. И имя осталось тоже.
Или вот велосипед, на которым я много лет ездил на работу. За эти годы на нём были заменены практически все детали — сначала тривиальные, типа цепи и тормозов, потом, постепенно, более серьёзные — педали, руль — и наконец в один прекрасный день треснула рама, и поменяли и её. Причем на другую, похожую на предыдущую, но не идентичную. И цвета другого.
Получился велосипед, не имеющий ни одной общей детали с исходным. Но, опять-таки, менялся постепенно, незаметно, и я как начал ездить на своём велосипеде, так и продолжал.
Так тот же велосипед или уже другой?
Переходя теперь к медитации над моими стихами, написанными в шестнадцать-восемнадцать лет — написанными кем? Тот человек, живший тогда в моём теле, менялся незаметно, годами и десятилетиями, каждое утро просыпался без малейших сомнений, что он тот же, что лёг спать вчера, но вот я смотрю в зеркальное стекло, и вижу совсем другого человека, который живёт в другом доме, другой стране, говорит на другом языке, в другой семье и с другими друзьями, с другими мыслями и другими мечтами, а тут ещё эта проклятая память, ведь ничего же не помню, что было раньше, вся молодость как в густом тумане, потому собственно и пишу сюда, чтобы не забыть, вот и про плохую память надо непременно записать, а то забуду даже и про это, и знаки! проклятые знаки препинания, — толпятся, — наезжают друг на друга, — мешают сосредоточится, — так кто же он всё-таки был, этот молодой человек в моём бывшем теле, что вприпрыжку шёл по Переяславской улице, когда вокруг была весна, и вовсю цвели липы, наполняя воздух своим густым запахом, и казалось, что жизнь прекрасна, и безбрежна: — что же было у него тогда в голове? — безбрежна и никогда не кончится, всегда будет так же податлива: — и опять привычный туман памяти застилает эту картину, вопрос остаётся не то что без ответа, без надежды на ответ, — и знаки, снова знаки —.
Тут самоё время переходить к красному вину, а пожалуй уже и к рому, на улице холодно как в могиле, карибский ром обладает всё-таки мощным согревающим воздействием, чтобы не сказать терапевтическим, Коби посоветовал мне прекрасный ром под названием «Пират», только его теперь и пью.
Тот, восемнадцатилетний, человек пить не любил, а рома и в глаза не видел. Нет, всё-таки, однозначно другой человек, не я.
***
Раз вы так благосклонно отнеслись к моему юношескому стихотворению — и правильно поняли, что оно было задумано как текст песни, — позволю себе привести ещё одно. Теперь уже очевидно, что текст песни. Тоже написано в восемнадцать лет, и тоже меняю ни единой буквы.
Рыщет в прихожей; царапает дверь;
Дышит неровно... Ты только послушай.
Тоска как стремительный медленный зверь
Врывается в дом и вползает в душу.
Ты сидишь у окна, за окном — стена,
А по радио сказали: началась война;
Надо брать алебарду, надо брать арбалет,
Надо что-то делать за две тысячи лет.
Твёрдым туманом вползает из шкафа,
Огненной гадом лежит на полу,
Своей металлической мягкою лапой
Пробует рамы, скребёт по стеклу.
И ты сидишь у окна, за окном — стена,
А по радио сказали: началась война;
Надо брать алебарду, надо брать арбалет,
Надо что-то сделать за две тысячи лет.
То как хозяин гуляет по дому,
То замолкает, неслышим вначале.
Если пришёл, не уйдёт он к другому;
Если уйдёт, ты умрёшь от печали.
И ты сидишь у окна, за окном — стена,
А по радио сказали: началась война;
Надо брать алебарду, надо брать арбалет,
Надо что-то сделать за две тысячи лет.
Update. Оказывается, это песня была-таки в те стародавние времена сделана песней! В архивах нашлась музыка к ней, написанная моим лучшим школьным другом Шуриком. Музыкальный файл, судя по всему, сохранился ровно в том виде, в каком был тогда произведён, с названием большими буквами: TOCKA.MID. Жаль, что никто её толком не исполнил... как и всех остальных её сестёр.
Tags:
(no subject)
Date: 2018-03-22 01:27 (UTC)Какая суровая у тебя песня!
(no subject)
Date: 2018-03-22 01:50 (UTC)Ага! Но эти мы и вы всё-таки гораздо ближе к нам теперешним. Всё-таки брак, дети и эмиграция круто меняют людей.
> Какая суровая у тебя песня!
Да, такое впечатление, что к тому времени я стал уже в общих чертах понимать, как жизнь устроена.