![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
На днях моя прекрасная жена смотрела в Нетфликсе новый документальный фильм о Леонарде Коэне и его песне «Аллилуйя» (I’ve heard there was a secret chord // That David played, and it pleased the Lord), ну и я его тоже краем глаза подсматривал.
Не могу процитировать точно (потому что, опять-таки, смотрел краем глаза и слушал краем уха), но когда Коэн написал эту песню и принёс её записывать в студию, она произвела там большое впечатление — в первую очередь тем, как он лихо тамсочетает сакральное с профанным начинает Библией и царём Давидом, а кончает женщиной, с которой вчера спал.
Мне показалось сначала, что это, конечно, справедливое замечание, но чему тут особо удивляться? Похожим образом устроены и другие «еврейские» песни Коэна, которые мы с вами тут как-то упоминали, например, Who by fire и The Story of Isaac.
Но потом я подумал вот что. Во-первых, в «Аллилуйе» (по крайней мере, в окончательном тексте, который Коэн исполнял на концертах) идёт такая чёткая выверенная прогрессия от библейского к повседневному. Первый, очевидный смысл песни: аллилуйя, хвала Богу, она везде — и в песнопениях царя Давида, и в его грехах, и в повседневной жизни Леонарда Коэна.
И ещё одна ассоциация. В Песах поют загадочную детскую песенку на арамейском языке с вкраплениями иврита: «Хад гадья» («Один козлик»). Это кумулятивная песня, которая начинается просто и незатейливо: «Козлик, козлик, папа мне купил его за две монеты. Козлик, козлик».
Дальше начинают происходить всякие приключения:бабка за дедку, дедка за репку пришёл кот и съел козлёнка, пришёл пёс и укусил кота, пришла палка и побила пса, пришёл огонь и сжёг палку, пришла вода и потушила огонь, пришёл бык и выпил воду — которая потушила огонь, который сжёг палку, которая побила пса, который укусил кота, который съел козлика, которого мне купил папа за две монеты. Козлик, козлик.
А потом метафизический градус неожиданно взлетает до небес. Пришёл резник и зарезал вола. Пришёл Ангел смерти и убил резника. Пришёл Святой, да будет Он благословен [т.е. Бог] и убил Ангела смерти. Неожиданный конец детской песенки.
У этой песенки есть тысяча толкований, но один смысл лежит на поверхности: все самые незначительные жизненные события (покупка козлёнка за две монеты) вплетены в общую ткань бытия, являются её такой же неотъемлимой частью, как и Бог с ангелами.
Но и ещё одно, конечно: Ангел смерти не всесилен. Есть Тот, кто сильнее его. Жизнь не безнадёжна.
Не могу процитировать точно (потому что, опять-таки, смотрел краем глаза и слушал краем уха), но когда Коэн написал эту песню и принёс её записывать в студию, она произвела там большое впечатление — в первую очередь тем, как он лихо там
Мне показалось сначала, что это, конечно, справедливое замечание, но чему тут особо удивляться? Похожим образом устроены и другие «еврейские» песни Коэна, которые мы с вами тут как-то упоминали, например, Who by fire и The Story of Isaac.
Но потом я подумал вот что. Во-первых, в «Аллилуйе» (по крайней мере, в окончательном тексте, который Коэн исполнял на концертах) идёт такая чёткая выверенная прогрессия от библейского к повседневному. Первый, очевидный смысл песни: аллилуйя, хвала Богу, она везде — и в песнопениях царя Давида, и в его грехах, и в повседневной жизни Леонарда Коэна.
И ещё одна ассоциация. В Песах поют загадочную детскую песенку на арамейском языке с вкраплениями иврита: «Хад гадья» («Один козлик»). Это кумулятивная песня, которая начинается просто и незатейливо: «Козлик, козлик, папа мне купил его за две монеты. Козлик, козлик».
Дальше начинают происходить всякие приключения:
А потом метафизический градус неожиданно взлетает до небес. Пришёл резник и зарезал вола. Пришёл Ангел смерти и убил резника. Пришёл Святой, да будет Он благословен [т.е. Бог] и убил Ангела смерти. Неожиданный конец детской песенки.
У этой песенки есть тысяча толкований, но один смысл лежит на поверхности: все самые незначительные жизненные события (покупка козлёнка за две монеты) вплетены в общую ткань бытия, являются её такой же неотъемлимой частью, как и Бог с ангелами.
Но и ещё одно, конечно: Ангел смерти не всесилен. Есть Тот, кто сильнее его. Жизнь не безнадёжна.
